Кузнец покосился на дверной проем, за которым сгущался прозрачный сумрак, и устало бросил мальчишке-подручному:

— Кончаем. Полей-ка мне…

Нагнулся над лоханью. Широкие плечи, темная спина, жилистые руки в пятнах ожогов — сам словно из железа выкован. И весь лоснится от жаркого пота.

Мальчишка подхватил ковш, зачерпнул воды — и вдруг ойкнул, шарахнулся к стене.

Кузнец застыл над лоханью, чувствуя, как потянуло от входа холодом. Не осенним ветерком, что дерзко влетел в жаркую кузницу, а промозглым дыханием разрытой могилы. Даже запашок кладбищенский — затхлый, сладковато-смрадный — пополз, пробился сквозь честные запахи работы с огнем и железом.

Мысленно ругнув себя за нелепую оторопь, кузнец выпрямился и обернулся.

Она стояла на пороге кузницы — невысокая, щуплая, востроносая старуха. Вся она была сухая и легкая, словно мертвая кость, много лет битая ветрами и мытая дождями.

Серые обноски, темный плат до бровей… не замечалась ее одежка, потому что внимание притягивали глаза. Тусклые, как речная галька, неподвижные, слепые… Нет! Кузнец сразу понял, что старуха вовсе не слепа и подмечает каждое его движение.

Молча стояла неведомая гостья на пороге. Не пожелала хозяину здравствовать, не попросила у бога для него помощи в работе.

Мастер хотел уже спросить неучтивую старуху, зачем она сюда пожаловала. Но женщина опередила его. Вроде маленький сделала шажок — а сразу очутилась у наковальни и положила на нее тяжелую монету с обрезанным краем.

Кузнец всем телом дернулся к наковальне. Это было золото, конечно же, золото, он сразу узнал его, хоть и не видел никогда: кто бы платил ему золотом в этой богом забытой деревне?

Окажись здесь, в кузнице, городской ученый человек, глазам бы он своим не поверил: такая древность глянула бы на него тускло-желтым неровным зрачком. И понес бы тот ученый человек околесицу о неведомых курганах, о гробницах древних царей…